Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Стихи. Все.

Вот и прожили мы... ну не половину, но порог: после которого ностальгия по прошлому начинает перевешивать (слегка) стыд за то, каким же был идиотом.

По какому поводу решил я — неожиданно для себя — собрать и обработать свои стихи, с самых ранних начиная. Полное собрание, авторизованное.

Большая часть этого когда-то где-то вывешивалась, но прошли, хм, века, и теперь почти ничего уже не гуглится. Что непорядок.

А чтоб больше никогда уже о хостингах-перехостингах не думать, положу я это в Internet Archive. Удобно, а главное — они всерьез обещают постараться, чтоб осталось in perpetuity. Через сто лет проверим.

Текст, конечно, не аутентичный (зачем бы), а безжалостно мною-сейчас проправленный. По большей части выкидывал что не лечится, но местами и заменял, и даже дописывал. Кое-что вылущено из старых черновиков и приведено в пристойный вид, так что, считай, и вовсе новое.

В целом, всё-таки, нескучно. Местами слабо, но местами так даже и вполне себе. К концу особенно.

Так что прошу любить. "Там немного, но на похороны хватит".

P.S. Да, это мой тебе подарок. На всё-сразу :)

The Real Life of Sebastian Knight

Дочитал последний нечитанный мной роман Набокова — первый его английский. Нового там немного — знакомые темы, приемы, та же российско-кембриджская биография в десятый раз. Но кое-что дано полнее и яснее, чем в прочих местах.

Немного удивила корявость английского. В поздних его книгах язык тоже бывает громоздковат и руссковат, — но тут просто уже подстрочник с русского. С ляпами вроде "Whether Sebastian had some final explanation with Clare" (объяснение!... хотя, смотри-ка, OED дает и такое толкование этому слову, с единственной цитатой от 1841 года. Ноги растут, естественно, из французского explication: в Grand Robert значение "altercation, dispute" отслежено до Шатобриана и, очевидно, оттуда содрано в русский, но краешком зацепило и английский. Все равно ляп.) Ну да пусть, не будем придираться, он-то эту книгу писал живя во Франции еще, в догуглевую эпоху. Смешно только, насколько русскому заметнее и неприятнее этот русский акцент: это почти инстинкт, отторжение инцеста, "слишком свое" (ибо американцы, если верить Бойду, стиль нахваливали уже и в этом романе — должно быть, им он казался таким очаровательно книжным со старомодными странностями).

Фокус книги (именно по-набоковски фокус, в обоих смыслах) тот же самый, что и в (того же времени) рассказе Ultima Thule. Как я уже писал, это игра в понимание, дразнилка: якобы вот-вот мы что-то страшно важное узнаем, удивимся как же раньше-то не понимали, и ура, вся жизнь пойдет по-новому... но так ничего и не узнаём. Беда в том, что в такую игру можно сыграть с читателем ровно один раз! Повтор (и не извиняет то, что рассказ русский, а роман английский) делает уже слишком очевидным, что сам-то автор — ничего такого особенного не понял, не знает, и рассказать никогда не сможет (хоть и очень, может быть, хотел понять). Все это только слова, увы, необеспеченные бумажные деньги. Ощущение торжества над непонявшими у него есть (врожденное), а собственно понимания — ну нету. Разве что в романе яснее выражено, где именно Набоков думает, что зарыто так и не давшееся ему сокровище: разумеется, в смерти, "приветы с того света" опять. Ну да это мы и так уже усвоили, спасибо толкователям.

Впрочем, я отвлекся. Записать об этой книге стоит две вещи. Во-первых, там есть одна фраза, страшноватая... про собаку главного героя. Который же альтер эго нашего автора, нет? И которая (фраза, не собака) практически повторяет ту фразу из Ады — не про собаку уже — по поводу которой набоковеды сочняют оправдания. Ну да и хватит об этом, кому нужно, найдет, сравнит. Неприятно.

А во-вторых, интересно отзывается о романах Себастьяна один мимолетный персонаж: "Asked to explain, he added that Knight seemed to him to be constantly playing some game of his own invention, without telling his partners its rules. He said he preferred books that made one think, and Knight's books didn't – they left you puzzled and cross." Я почти уверен, что этот отзыв был дан кем-то в реальности о Набокове, и самому Набокову понравился своей неожиданностью, забавной (для него) парадоксальностью, абсурдностью даже: что же как не думанье — причем высшего сорта и состава думанье! — требуется, чтоб проникнуть в его тексты, распутать все нити, раскопать все закопанные секретики? Мол, IQ не дорос — сиди puzzled and cross. Еще одна насмешка над Goodman'ами. Только вот автор ненароком обнажился там, где совсем не хотел. Потому что прав, прав был тот начитанный (well-read) англичанин: настоящее думанье — это другое. Много всего есть у Набокова: красота и уродство, наблюдательность и память, насмешка, брезгливость, тоска, жалость, любовь... есть разгадывание и прослеживание, есть сравнение и подмечание, есть сложнейшая работа зрения и языка. Но вот той смертельно важной, последней, главной работы мысли, ради которой бросаешь все, которая корчит и выворачивает наизнанку весь мир — этого там нет, нет, как бы ни старались обмануть нас Фальтер и Найт.

Предпетое

Черубина де Габриак — это Алан Сокал серебряного века.

Что и естественно, потому что Волошин увлекался "постмодернистской психологией" (название мое, условное) за очень много лет до того, как это пошло в массы:


В Берлинском университете, в Институте экспериментальной психологии, был сделан следующий опыт над студентами: во время лекции в аудиторию ворвался арлекин, а вслед за ним негр с револьвером в руке. Они добежали до середины амфитеатра. Здесь негр настиг арлекина, но тот свалил его с ног, после краткой борьбы вырвал у него револьвер, вскочил и убежал в противоположную дверь, а негр вслед за ним. Вся сцена длилась не больше двадцати секунд. Она была заранее подготовлена и разучена двумя актерами; все их движения срепетированы и записаны; костюмы и грим нарочно выбраны самые характерные и бросающиеся в глаза и предварительно сфотографированы. Револьвер не был заряжен.

Спустя две недели всем студентам, присутствовавшим при этом опыте, было предложено описать, что произошло. Получилась коллекция самых противоречивых показаний. Никто не мог определить точно, в каком костюме был негр, в каком арлекин, и большинство утверждало, что арлекин гнался за негром, а негр стрелял в арлекина. Многие слышали выстрел своими ушами. При этом надо принять в соображение, что свидетели хотя и не были подготовлены к данному эксперименту, однако находились в курсе подобных психологических опытов. — «Репинская история», 1913

остров эмм

Десять лет назад я сочинил для дочки сказку, и сделал книжку на день рождения.

А нынче вот откопал. Хм. Неумело, но мило. Так что пусть теперь и в интернете будет: сказка о медведе и двух очкариках.





Можно распечатать как раскраску, ну или просто читать. Нарисовано целиком в Inkscape. License: public domain.

о редактуре

Есть два писателя на двух языках - Эмили Дикинсон и Даниил Хармс - которых я по-настоящему люблю. Но обоих, как я теперь понимаю, любил бы меньше, если бы мне не повезло и первыми, давным-давно, не попались бы их "массовые", отредактированные издания, в которых орфография и особенно пунктуация приведены к общепринятой норме. Если бы я начал их читать с академических собраний, где тексты даются один-в-один по рукописи, я, очень возможно, не продрался бы, не расслышал бы авторский голос, не оценил.

А все потому, что по натуре я редактор. Благоговение перед рукописью мне чуждо. По мне, самого расклассического классика можно и нужно делать лучше умной редактурой. Надо только версионировать, чтобы всегда можно было проверить, кто/что/когда поменял - и при этом условии я не вижу ничего плохого в том, чтобы существовали, скажем, десятки текстов "Анны Карениной" от разных редакторов или целых редакторских династий. Большинство из них будут, разумеется, чушью, но неизбежно появятся и такие, которые для существенного подмножества читателей будут "лучше оригинала". И это не трагедия, а нормальная эволюция культуры. Или вот кэрроловская "Алиса" - мне ближе других перевод Демуровой, и затевать совсем новый перевод я не готов, но по мелочам поправить в этом переводе хотелось бы очень многое. Единственное, чего не хватает для такой утопии - это публичной инфраструктуры для версионирования (формат, диффы, поддержка в библиотеках и читалках) и, естественно, public awareness: чтобы и писатели, и читатели понимали, зачем это нужно, и не пугались зря.

Ну и разумеется, законы о копирайте нужно менять, тут без вопросов. Максимум десять лет срока, потом - public domain. А то редакторствовать не ближе девятнадцатого века слишком тоскливо все-таки.

(no subject)

Сын читает Малыша. А хорошая ведь повестушка, из лучших у Стругацких. Потому что ни советская, ни антисоветская. Про важное, а не про политику. И отдельный плюс авторам за то, что один из главных героев - молодая женщина в окружении мужчин, но при этом - ни тени эротики нигде. Удивительно. Прям верится, что еще чуть-чуть - и сдали бы Стругацкие тест на феминизм.

Отчасти, конечно, дело в авторах - эротика их всегда интересовала слабо. К тому же эта повесть писалась как "детская". И все-таки главная причина не в этом. А просто, оказывается, перемена пола произошла у Майки только в чистовике, а с первого замысла и до последнего черновика ее звали - Дик. Вот и вся разгадка. (Через несколько лет в ЖВМ появляется та же Майя Глумова - и уж там-то она самая что ни на есть женская женщина.)

P.S. А вообще-то "Малыш" - это про смиренных, что наследуют царствие небесное. В эпилоге подчеркнуто отсутствуют оба антагониста: и холодный бесчеловечный Комов, и до хитрожопости человечная Майка. Остался один Стась, скучноватый и ограниченный, и именно он получает высшую награду: привилегию бесед с Малышом.

Одиссей возвратился, пространством и временем полный

Не знаю, замечал ли кто раньше, но мне эта строчка кажется эхом строки из сонета Дю Белле, первую строку которого Брассенс переделал в песню:

Heureux qui, comme Ulysse, a fait un beau voyage,
Ou comme celui-là qui conquit la toison,
Et puis est retourné, plein d’usage et raison,
Vivre entre ses parents le reste de son âge !

И если это так, то - в том же сонете -

Plus que le marbre dur me plaît l’ardoise fine

Ardoise - `сланец, кровельный шифер, грифельная доска' - уж не зерно ли это, наряду с Державиным и Лермонтовым, "Грифельной оды"?

UPDATE: Все найдено до нас: http://www.persee.fr/web/revues/home/prescript/article/cmr_1252-6576_1996_num_37_3_2463

Пастернак/Мандельштам

Известно, их любят сравнивать... Что Пастернак развивался параллельно своему возрасту - это у кого-то было: молодой П. похож на "молодого человека вообще", старый - на старика. Телесная органика. Но Мандельштам - не инверсия этого, как можно было бы подумать. Не от "поздней ясности" обратно к "юношеской невнятице" он шел. Скорее уж: М. начал там, где П. закончил, и пошел дальше, гораздо дальше; а что некоторым казалось, что он едет назад, так это дорога так устроена, спирально-циклически. Он шел по дороге, которую ему одному выпало найти, и по которой можно было успеть зайти так далеко, только начав с того, с чего он начинал - с "поздней ясности". Многие пытаются идти тем же путем - но без заряда ясности, гармонии, Silentium моментально вязнут в зауми, произвольности, неубедительности. Ненастоящести.

Для меня Мандельштам - единственный, про которого не просто "жаль, что не прожил дольше", но именно жгуче важно, что же он не успел отыскать. Какой невероятный взлет был перед концом! Я не знаю, что там лежало дальше, даже предположить не могу.

Бунин, "Жизнь Арсеньева"

Аптечный эталон незамутненности.

В обоих смыслах. И в исходном, с положительными коннотациями, — и в позднем, современном, иронически-пейоративном. И для обоих смыслов — эталон, образец, минимум примесей. Мерцают, переливаются: малейший поворот головы превращает милую незамутненность в мерзкую и обратно.

Помнить об этом двоении. О том, как недалеко от чистоты, зоркости, любви - до эгоизма, безмыслия, жестокости.

(no subject)

Набоков "модернист", но очень старомодный. Его модернизм - сделанный, целиком рациональный. Так гладки и скучны его стихи, даже когда умны и новы: "полёт страницы, соскользнувшей//при дуновенье со стола" - вот это "при", вот это "нье" чтобы попасть в размер: ну никак ему не взломать свой лак, не освободиться, не зазвучать. То же и в прозе, и особенно в поздней английской.